Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

1777 году в возрасте двадцати лет вступил в армию Вашингтона, безусловно, рассматривал восстание июля 1789 года как ответ на американские принципы. Приняв на себя руководство Парижской национальной гвардией в июле 1789 года, Лафайет послал Вашингтону ключ от Бастилии в знак благодарности за то, что во время участия в Американской революции он узнал, что такое свобода. И это было правильно, заявил Томас Пейн, поскольку идея о том, "что принципы Америки открыли Бастилию, не подлежит сомнению".1 То, что в 1790 году Франция вслед за Декларацией прав приняла письменную конституцию, лишь убедило большинство американцев в том, что они стали зачинщиками международной либеральной революции.

Поначалу американский энтузиазм в отношении Французской революции был почти единодушным. Такие федералисты, как Джон Джей и Джон Маршалл, так же горячо поддерживали либеральные реформы Франции в 1789 году, как и будущие республиканцы Томас Джефферсон и Уильям Маклай. Даже большинство консервативного духовенства Новой Англии поначалу приветствовало происходящее во Франции. "Мы все были сильно привязаны к Франции - вряд ли кто-то сильнее, чем я", - вспоминал Джон Маршалл. "Я искренне верил, что человеческая свобода в значительной степени зависит от успеха Французской революции".2

Во время празднования в июле 1790 года в Париже первой годовщины штурма Бастилии Джон Пол Джонс и Томас Пейн несли американские флаги, символизируя связь между двумя революциями. Губернатор Вирджинии Гарри Ли был настолько воодушевлен Французской революцией, что подумывал эмигрировать во Францию и присоединиться к ней; Джордж Вашингтон помог ему отговориться. Даже когда Французская революция стала более радикальной, а революционное правительство начало превентивную войну против монархической Европы в апреле 1792 года - войну, которая не закончится до заключения мира 1815 года, - американская поддержка оставалась сильной.

Европейские монархии вскоре нанесли ответный удар. В августе 1792 года австрийская и прусская армии вместе с некоторыми французскими аристократами-эмигрантами вторглись во Францию, чтобы подавить революцию. Когда американцы узнали, что в сентябре 1792 года французы остановили австрийских и прусских захватчиков в Вальми, в ста милях к востоку от Парижа, а затем провозгласили Францию республикой, они были в восторге. Наконец-то Франция стала братской республикой, присоединившись к Америке в общей борьбе против сил монархизма.

Некоторые американцы стали носить французские трехцветные кокарды и петь французские революционные песни. Революционная Франция ответила взаимностью, предоставив почетное французское гражданство нескольким американцам - Джорджу Вашингтону, Томасу Пейну, Александру Гамильтону и Джеймсу Мэдисону - за то, что они мужественно отстаивали дело свободы. Всю зиму 1792-1793 годов американцы праздновали победу при Вальми по всему континенту с колоколами, иллюминацией и парадами; действительно, почти все в западном мире, включая Гете, который присутствовал на сражении, вскоре поняли, что революционный энтузиазм французской армии при Вальми представляет собой, по словам Гете, начало "новой эпохи в истории мира". Празднование 24 января 1793 года в Бостоне, который был центром консервативного федерализма, стало самым масштабным праздником, в котором приняли участие тысячи горожан; по сути, это был самый большой публичный праздник, который когда-либо проводился в Северной Америке.3

Зимой 1792-1793 годов эти гражданские торжества "свободы и равенства" были столь буйными, что многие федералисты встревожились и начали сдерживать свой первоначальный энтузиазм в отношении Французской революции. На самом деле, как и Эдмунд Берк в Англии, некоторые федералисты с самого начала выражали сомнения по поводу хода Французской революции и указывали на ее отличие от Американской революции. Уже в 1790 году члены Сената, чей зал был украшен гигантскими портретами короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты, не желали принимать никаких сообщений от Национального собрания Франции. Когда в 1790 году французы узнали о смерти Бенджамина Франклина, они, в отличие от американцев, поспешили восхвалить великого ученого и дипломата. Помимо объявления трехдневного траура - первой такой чести иностранцу в истории Франции - Национальное собрание Франции предложило американскому правительству, чтобы люди "двух наций связали себя взаимной привязанностью" в интересах свободы. Однако многие федералисты не горели желанием чествовать Франклина, который отождествлял демократические принципы с Францией; и в ходе неуклюжей траурной политики, последовавшей за его смертью, Сенат воспринял предложение французского Национального собрания с тем, что сенатор Маклей назвал удивительной "холодностью". Маклаю оставалось только гадать, что подумают "французские патриоты", "когда обнаружат, что нам, холодным, как Клей, нет дела ни до них, ни до Франклина, ни до свободы".4

Иными словами, некоторые федералисты уже были подготовлены событиями в Америке к тому, чтобы думать о происходящем во Франции только самое худшее. По крайней мере с 1780-х годов многие представители элиты все больше беспокоились о росте народной власти в Америке и развратных тенденциях Американской революции. Разве Конституция 1787 года и новое национальное правительство не были созданы хотя бы отчасти для того, чтобы контролировать эти демократические тенденции? Теперь некоторые федералисты начали видеть во Франции ужасающие возможности того, что может произойти в Америке, если народной власти дать волю. Беспорядки в Париже и других городах, ужасные расправы в сентябре 1792 года над четырнадцатью сотнями заключенных, обвиненных в том, что они были врагами Революции, новости о том, что Лафайет был покинут своими войсками и союзниками в Ассамблее и бежал из Франции - все эти события убедили федералистов в том, что Французская революция скатывается к народной анархии.

Американский энтузиазм по поводу Французской революции, казалось, был вполне способен втянуть Соединенные Штаты в такую же народную анархию. После описания ужасов и кровавых расправ, происходивших в Париже, федералист Джордж Кэбот из Массачусетса с тревогой спрашивал: "Не станет ли это или нечто подобное жалкой судьбой нашей страны?"5

Когда американцы узнали, что тридцативосьмилетний король Людовик XVI, правитель, который десятилетием ранее помог им отвоевать независимость у англичан, был казнен за государственную измену 21 января 1793 года, а 1 февраля 1793 года Французская республика объявила войну Англии, их раскол на федералистов и республиканцев усилился. Смысл Французской революции теперь вплетался в ссору, которую американцы вели между собой по поводу направления своей собственной революции.

В то время как федералисты выражали ужас по поводу происходящего во Франции, республиканцы повсеместно приветствовали ликвидацию французской монархии, а некоторые из них даже приветствовали казнь бывшего благодетеля Америки Людовика XVI. Джефферсон не возражал против суда над королем и его казни; Людовик, по его словам, должен быть наказан "как другие преступники". Джеймс Монро назвал убийство короля всего лишь случайным вкладом "в гораздо более великое дело". Республиканская национальная газета даже пошутила по этому поводу - "Луи Капет потерял свой Капут".6

В то время как Джефферсон и республиканцы связывали судьбу Американской революции с успехом Французской революции, федералисты были полны решимости отличить их друг от друга. "Дай